Владимир Маяковский
 VelChel.ru
Биография
Автобиография: Я сам
Хронология
О Маяковском
Семья
Галерея
Поэмы
  Облако в штанах
  Флейта-позвоночник
  Хорошо!
  … Часть 1
  … Часть 2
  … Часть 3
  … Часть 4
  … Часть 5
… Часть 6
  … Часть 7
  … Часть 8
  … Часть 9
  … Часть 10
  … Часть 11
  … Часть 12
  … Часть 13
  … Часть 14
  … Часть 15
  … Часть 16
  … Часть 17
  … Часть 18
  … Часть 19
  Владимир Ильич Ленин
Стихотворения, 1912—1917
Стихотворения, 1918—1923
Стихотворения, 1924—1926
Стихотворения, 1927—1930
Стихотворения по алфавиту
Хронология поэзии
Стихи детям
Пьесы
Обряды
Aгитационное искусство
Подписи к рисункам «Бов»
Статьи
Очерки
Ссылки
 
Владимир Владимирович Маяковский

Поэмы » Хорошо!

6

 
Дул, 
    как всегда,
               октябрь
                      ветрами
как дуют 
        при капитализме.
За Троицкий 
           дули
               авто и трамы,
обычные 
       рельсы
             вызмеив.
Под мостом
          Нева-река,
по Неве 
       плывут кронштадтцы...
От винтовок говорка
скоро 
     Зимнему шататься.
В бешеном автомобиле,
                     покрышки сбивши,
тихий, 
      вроде 
           упакованной трубы,
за Гатчину,
           забившись, 
                     улепетывал бывший-
"В рог, 
       в бараний!
                 Взбунтовавшиеся рабы!.."
Видят 
     редких звезд глаза,
окружая 
       Зимний
             в кольца,
по Мильонной
            из казарм
надвигаются кексгольмцы.
А в Смольном,
             в думах 
                    о битве и войске,
Ильич 
     гримированный 
                  мечет шажки,
да перед картой 
               Антонов с Подвойским
втыкают 
       в места атак 
                   флажки.
Лучше 
     власть 
           добром оставь,
никуда 
      тебе
          не деться!
Ото всех 
        идут
            застав
к Зимнему 
         красногвардейцы.
Отряды рабочих,
               матросов,
                        голи-
дошли, 
      штыком домерцав,
как будто 
         руки 
             сошлись на горле,
холёном
       горле
            дворца.
Две тени встало.

                Огромных и шатких.
Сдвинулись. 
           Лоб о лоб.
И двор 
      дворцовый
               руками решетки
стиснул 
       торс 
           толп.
Качались 
        две 
           огромных тени
от ветра 
        и пуль скоростей,-
да пулеметы, 
            будто 
                 хрустенье
ломаемых костей.
Серчают стоящие павловцы.
"В политику...
              начали... 
                       баловаться...
Куда 
    против нас 
              бочкаревским дурам?!
Приказывали б
             на штурм".
Но тень 
       боролась,
                спутав лапы,-
и лап 
     никто
          не разнимал и не рвал.
Не выдержав
           молчания, 
                    сдавался слабый-
уходил
      от испуга,
                от нерва.
Первым, 
       боязнью одолен,
снялся 
      бабий батальон.
Ушли с батарей
              к одиннадцати
михайловцы или константиновцы...
А Керенский- 
            спрятался,
                      попробуй
                              вымань его!
Задумывалась 
            казачья башка.
И 
 редели
       защитники Зимнего,
как зубья 
         у гребешка.
И долго
       длилось
              это молчанье,
молчанье надежд
               и молчанье отчаянья.
А в Зимнем, 
          в мягких мебелях
с бронзовыми выкрутами,
сидят 
     министры 
             в меди блях,
и пахнет 
        гладко выбритыми.
На них не глядят
                и их не слушают-
они 
   у штыков в лесу.
Они
   упадут
         переспевшей грушею,
как только 
          их
            потрясут.
Голос-редок.
Шепотом,
        знаками.
- Керенский где-то?-
- Он? 
     За казаками.-
И снова молча
И только
        под вечер:
- Где Прокопович?-
- Нет Прокоповича.-
А из-за Николаевского 
чугунного моста,
как смерть, 
           глядит
                 неласковая
Авроровых 
         башен
              сталь.
И вот 
     высоко
           над воротником
поднялось 
         лицо Коновалова.
Шум, 
    который 
           тек родником,
теперь
      прибоем наваливал.
Кто длинный такой?..
                    Дотянуться смог!
По каждому 
          из стекол
                   удары палки.
Это- 
    из трехдюймовок
шарахнули
         форты Петропавловки.
А поверху
         город
              как будто взорван:
бабахнула 
         шестидюймовка Авророва.
И вот 
     еще
        не успела она
рассыпаться,
            гулка и грозна,-
над Петропавловской
                   взвился 
                          фонарь,
восстанья 
         условный знак.
- Долой! 
        На приступ! 
                   Вперед!
                          На приступ!-
Ворвались. 
          На ковры!
                   Под раззолоченный кров!
Каждой лестницы 
               каждый выступ
брали,
      перешагивая
                 через юнкеров.
Как будто 
         водою
              комнаты полня,
текли, 
      сливались
               над каждой потерей,
и схватки 
         вспыхивали
                   жарче полдня
за каждым диваном,
                  у каждой портьеры.
По этой 
       анфиладе,
                приветствиями оранной
монархам,
         несущим
                короны-клады,-
бархатными залами,
                  раскатистыми коридорами
гремели, 
        бились
              сапоги и приклады.
Какой-то 
        смущенный
                 сукин сын,
а над ним 
         путиловец- 
                   нежней папаши:
"Ты, 
    парнишка,
             выкладывай
                       ворованные часы-
часы теперича наши!"
Топот рос 
         и тех
              тринадцать
сгреб, 
      забил, 
            зашиб,
                  затыркал.
Забились 
        под галстук-
                    за что им приняться?-
Как будто 
         топор
              навис над затылком.
За двести шагов...
                  за тридцать...
                                за двадцать...
Вбегает 
       юнкер:
             "Драться глупо!"
Тринадцать визгов:
                  -Сдаваться!
                             Сдаваться!-
А в двери - 
           бушлаты,
                   шинели, 
                          тулупы...
И в эту 
       тишину
             раскатившийся всласть
бас, 
    окрепший 
            над реями рея:
"Которые тут временные? 
                       Слазь!
Кончилось ваше время".
И один 
      из ворвавшихся,
                     пенснишки тронув,
объявил, 
        как об чем-то простом
                             и несложном:
"Я, 
   председатель реввоенкомитета
                               Антонов,
Временное 
         правительство
                      объявляю низложенным".
А в Смольном 
            толпа,
                  растопырив груди,
покрывала 
         песней
               фейерверк сведений.
Впервые
       вместо:
              -и это будет...-
пели: 
     -и это есть 
                наш последний...-
До рассвета
           осталось
                   не больше аршина,-
руки 
    лучей
         с востока взмолены.
Товарищ Подвойский
                  сел в машину,
сказал устало: 
              "Кончено... 
                         в Смольный".
Умолк пулемет.
              Угодил толков.
Умолкнул 
        пуль
            звенящий улей.
Горели,
       как звезды,
                  грани штыков,
бледнели 
        звезды небес
                    в карауле.
Дул, 
    как всегда,
               октябрь ветрами.
Рельсы 
      по мосту вызмеив,
гонку 
     свою 
         продолжали трамы
уже - 
     при социализме.
Алфавитный указатель: А   Б   В   Г   Д   Е   Ж   З   И   К   Л   М   Н   О   П   Р   С   Т   У   Ф   Х   Ц   Ч   Ш   Э   Ю   Я   #   

 
 
      Copyright © 2021 Великие Люди  -  Владимир Владимирович Маяковский